«Через пять лет у большинства рекламистов работы не будет»: [isdgroup]
Елена Павлиди
1 октября 2020
Бот-язва, планетоход с управлением в режиме реального времени, искусственный интеллект против пропаганды — проекты [isdgroup] технологически сложные, масштабные и стоят дорого, но агентство не гонится за фестивальными наградами. Adsider поговорил с [isdgroup] о ярмарках тщеславия, технологиях и о том, почему на рынке рекламы незаменимых тоже нет.
Виктор Шкурба
Андрей Мищенко
Основатель [isdgroup]
Creative Group Head в [isdgroup]
Вы постоянно что-то выигрываете [за последний год — Канны, два серебряных карандаша на The One Show, Ukrainian Creative Awards, Webby. — Прим.]. Что для вас значат награды?

Виктор: Во-первых, это актуальность. Потому что задача фестивалей — награждать и выделять первопроходцев и инновационные идеи. Получать из года в год награды — значит быть актуальными и находиться на передовой рынка коммуникаций. А для агентства это очень важно, это часть нашего ДНК — быть на передовой.

Андрей: Кстати, я на днях смотрел «Вебинар-холивар», где выступал креативный директор агентства «Восход» Андрей Губайдуллин. Вот он сказал такую хорошую фразу, что «награды — это топливо для креативщиков». И во многом это правда, особенно для начинающих.

Ты говоришь себе: окей, я не делаю говно, и это подтверждается на каком-то уровне. Потому что очень легко скатиться в банальщину, ты и не заметишь этого. Фестивали же позволяют трекать собственное понимание того, где ты находишься, на что равняться, куда двигается отрасль и как тебе дальше в жизни развиваться.
Планетоход Earth 7. Совместный проект с Wieden+Kennedy
Как бы поддерживать тонус?

Виктор: Да. Я всегда стремился к какому-то максимуму — к мировым масштабам, глобальным проектам и идеям. Потому получать награды на международных фестивалях — для меня это значит делать продукт мирового уровня. То есть продукт твоего агентства не хуже, чем агентства в Лондоне или Америке. И для нас это та самая суперпланка — уровень качества и инновативности, которые помогают 16 лет оставаться актуальными.

Год назад Виктор в своей колонке на AIN писал, что Red Dot — фестиваль денег. Тем не менее с 2008 года вы подаетесь в Канны и на другие конкурсы. Почему «Каннские львы» — более достойный фестиваль?

Виктор: Тут много деталей, потому что есть два «Ред Дота». Есть Red Dot продуктовый дизайн — это отдельный конкурс в отдельное время года с отдельными членами жюри. Это тот самый престижный конкурс, в котором участвуют Samsung, Apple и все гиганты.

Андрей: И даже на продуктовом «Ред Доте» украинцы тоже занимали места. Например, «вечный» карандаш Nuka. Они [в 2019-м. — Прим.] получили номинацию, это было круто.

Виктор: Есть этот известный фестиваль и есть новое направление — коммуникационный дизайн, которое отлично монетизируют. И формат, в котором фестиваль работал в product design, здесь просто не работает.

Основная идея Red Dot Award: Brands Communication Design — в каждой категории обязательно должны быть победители. Если в этом году уровень работ низкий, победители все равно должны быть. И их выбирают, даже если работы не крутые, не достойные или не особенные. За «победу», кстати, ты еще должен заплатить достаточно большую сумму.
В Каннах тоже нужно платить.

Виктор: Наоборот. На Red Dot тебе сообщают: ты выиграл, но для того чтобы тебя добавили в список победителей, ты должен заплатить €2 000, или €1 700, или €1 800, а если у тебя Best of the Best — €2 500. В Каннах другая система: ты должен сразу заплатить €500—700, и не факт, что выиграешь. Тебе никто ничего не гарантирует.

Андрей: Тебя оценят безотносительно того, заплатишь ты или нет.

Виктор: Что я написал в колонке — я просто дал перспективу мира дизайна коммуникаций. Мне тоже очень интересны фестивали, я их изучаю, исследую, я общаюсь с коллегами в Европе и Америке. И никто из них не ценит Red Dot Award: Brands Communication Design по понятным причинам.

Но некоторым в Украине удалось сделать этот бренд очень популярным. Получается как бы обман, создание не совсем правильного образа.

В кругу дизайнеров-коммуникационщиков я очень часто слышу комментарий: «Почему в Украине Red Dot считается престижным? Ведь нигде в мире это не ценится». К сожалению, для многих агентств сейчас это легкий способ получить какой-то бенефит, просто заплатив деньги.

Получается, победа не всем по карману? Начинающим дизайнерам неохота выкладывать €2 000.

Виктор: Юрко Гуцуляк [дизайнер. — Прим.] как-то рассказывал про своего коллегу, студента из Берлина, который впервые подал на Red Dot несколько работ и за все получил награды. Ему надо было заплатить €8 000, чтобы попасть в список.
«Тебя оценят безотносительно того, заплатишь ты или нет»
Считай, полгода берлинской стипендии.

Виктор: С Каннами сложно сравнить. Как говорят, хорошая работа легко может не попасть в шорт-лист «Каннских львов», но плохая работа действительно редко попадает в число победителей. Там многоэтапная система оценивания.

И самое главное — в Каннах очень серьезно относятся к выбору членов жюри. Если у тебя нет чуть ли не 15 лет опыта в индустрии, тебя не возьмут в каннское жюри. Это очень высокая планка. В итоге украинцы ни разу не были в жюри, потому что людей, которые работают в индустрии и делают достойные проекты больше 15 лет, можно посчитать на пальцах.
А ты хотел бы в жюри Канн?

Виктор: Было бы интересно получить такой опыт. Хотя я был в жюри ADC Европы и разных региональных фестивалей, интересно попасть в Канны и столкнуться с таким масштабом крутых проектов.

Неоднократно слушал мнения членов жюри после конкурсов. Почти все говорят, что это крайне сложная задача: когда у тебя в категории 3 000 заявок и из них как минимум половина высококлассные, нужно выбрать 200 работ в шорт-лист. И как? Ведь времени на просмотр немного. Члены жюри находятся в достаточно экстремальных условиях.

Многие жалуются: «У нас классная работа, а мы не попали». Легко не попасть. Потому что жюри работает с утра до вечера без остановок на протяжении пяти дней, и тебе каждый кейс говорит «мы — инновационные, самые крутые».
Андрей: А какую категорию ты бы хотел жюрить?

Виктор: Проще сказать, какую бы не хотел. Не хотел бы жюрить Film Craft и другие категории с мегатонкостями. А вообще интересно все, что предполагает инновации и цифровые решения.

Как думаете, почему в предыдущие годы не получали наград?

Виктор: Мы подавались 12 лет, прежде чем получить первый металл. А семь лет назад получили первый шорт-лист — впервые прикоснулись. Здесь много факторов. Один из основных — это понять.

У членов жюри есть две-три минуты, чтобы понять, чего стоит работа. Чтобы донести ценность и суть проекта, нужно научиться делать кейсы, которые это доносят. Ведь одно дело — круто делать проекты, а другое — уметь круто о них рассказывать. На это понадобилось время.

Первый шорт-лист Канн, в который мы попали, social-караоке «Поющие в душе-2» — очень знаковый проект. Мы сделали кейс, придумали идею, объяснили ее, но даже на локальных фестивалях ничего не получали. Ребята, мы инновацию сделали в мировом масштабе! Никто этого не понимал.

Я не копирайтер, я всегда считал себя дизайнером. Сел с другим дизайнером, и мы убрали из описания проекта все лишнее: написали, как дизайнер дизайнеру. И придумали. В чем суть социальности? Например, в том, что ты с кем-то можешь спеть, еще и совершенно случайным образом.

Получилось первое в мире социальное караоке. Когда мы все упростили, сделали из этого абсолютно другой ролик, подали заявку в одну-единственную категорию — мы и не верили особо в то, что это получится, — сразу попали в шорт-лист.

Еще одну вещь я понял три года назад, когда мы сделали «Планетоход» с Wieden+Kennedy. Это был ультраинновационный проект, нам говорили: «Ребята, ну, это все — Гран-при Канн будет». Мы подали заявки в 24 категории. И один-единственный чертов шорт-лист! Это такое было разочарование...

Я ходил и слушал членов жюри. Они в один голос говорили: «Ребята, у нас 3 000 работ в каждой категории, нам нужно выбрать 200. Мы выбираем по тому, есть ли вообще какая-то ценность для мира.

Вы делаете хорошую рекламу и другие ребята тоже ее делают. А делаете ли вы что-то полезное для людей, для индустрии? Меняете ли жизнь к лучшему хотя бы на йоту?»

Канны — не только про ценность классных иконок и крафта, но и про глобальную пользу.
«Одно дело — круто делать проекты, а другое — уметь круто о них рассказывать»
А как насчет украинских ивентов?

Андрей: Мне кажется, это хорошая тестовая площадка перед тем, как подаваться на международные фестивали.

Ukrainian Design: The Very Best Of и КМФР [Киевский международный фестиваль рекламы. — Прим.] тоже жюрят иностранные креативные и арт-директора. То, как они посмотрят на твой кейс, определяет, по сути, что ты получишь. Увидят ли они то, что ты закладываешь — это хороший показатель.

В жюри будет не Chief Creative Officer of The Global Network Agency of The Year. Это, возможно, какие-то ребята из Исландии или Швейцарии, креативные директора, о которых мы даже ничего не знаем, но это совершенно другой взгляд на твою работу.

Сможешь ли ты креативному директору из Японии объяснить ценность проекта, сделанного в Украине? Если ты смог это сделать на локальном фестивале, который жюрят иностранцы, значит, ты все раскусил и понял.
Проект Headache Targeting для Nurofen. Алгоритм помогает находить людей с головной болью в режиме реального времени.
Если ежегодно одни и те же агентства берут награды на украинских фестивалях в одних и тех же категориях, это показатель актуальности или монополии в креативной тусовке?

Виктор: Тут тоже нет однозначного ответа, потому что основная проблема украинских фестивалей — они как бы междоусобные. О них не знает большое количество людей в Украине. Хотя задача фестивалей — как раз рассказывать об этих brilliant ideas всей Украине. Но это такой междуусобчик, и поэтому в действительности из года в год кто-то не участвует.

Иногда мы не участвуем. Потому что, ну, блин, это же нужно готовиться. Одно дело — готовиться к Каннам, другое дело — здесь. Но я согласен, это действительно отличная тестовая площадка для того, насколько понятно ты рассказываешь про суть и ключевые детали своего проекта.
«Основная проблема украинских фестивалей — они как бы междоусобные»
Андрей: По поводу одних и тех же категорий. Есть, например, агентства и студии, у которых очень классный дизайнерский крафт. Они постоянно подаются в одни и те же категории — дизайн, брендинг, identity и постоянно выигрывают там. Можно ли сказать, что это монополия? Наверное, можно. Плохо это? Наверное, нет, потому что они действительно делают классный крафт. Мы к этому относимся нормально.
О проекте в поддержку ЛГБТ «Різні.Рівні»
С чего начинали разработку такого остросоциального проекта?

Виктор: Мы начинали с большого желания и горения. Хотя, наверное, мы каждый проект так начинаем. Но здесь было какое-то особенное желание.

Непринятие других людей и их ценностей — последняя зона напряженности, которая отделяет нас от цивилизованного мира. Учитывая, что эти темы и мысли наш сосед-агрессор периодически подбрасывает в топку, мы начали с большого желания во всем разобраться и понять, как с этой темой коммуницировать и как зайти с такой красной тряпкой для общества.

Можно сразу запрыгнуть в конец и сказать, что мы очень рады результатам и тому, что количество негатива, шлака и противостояния оказалось минимальным. Это говорит о том, что нам удалось найти необходимую перспективу, чтобы подсветить тему толерантности, поднять ее актуальность, но при этом не провоцировать на борьбу друг против друга.
Андрей: Мы действительно хотели этим заниматься. Собрали дизайн-спринт, в котором впервые участвовало все агентство — 30 человек в одной большой комнате. До этого наши стратеги провели десятки интервью, чтобы разобраться в теме.

Они презентовали, рассказывали нам истории представителей ЛГБТ-сообщества. Бывали истории, от которых волосы встают дыбом. Ты слушаешь и параллельно думаешь «да ладно, так не бывает». А потом в один момент понимаешь: весь этот фон вокруг ЛГБТ — это вообще неважно. А важны человеческие жизни.

Потом началось живое обсуждение. Мы даже сделали фотографию этого борда, где было много идей и концептов. «Різні.Рівні» — результат такого вдохновляющего единения, которое пронизывало весь проект. И это единство было на всех этапах.
«Бывали истории, от которых волосы встают дыбом»
Виктор: Мы замечаем много негатива вокруг ЛГБТ. Но есть исследования, которые показывают, что 15—20—30% населения абсолютно толерантно относятся к равенству.

30% — это десять миллионов, это очень много! А вместе с тем представители ЛГБТ-комьюнити не чувствуют себя в безопасности, потому что они не знают: ты — хороший, ты — нормальный, ты меня поймешь? Потому такое напряжение.

Наша задача — дать возможность выразить себя всем, кто поддерживает равенство. И придумать нейтральный символ, который не будет вызывать столько негативных эмоций, но при этом будет показывать всем представителям ЛГБТ-комьюнити: я — друг.

Так появилась идея символа, это была рука, состоящая из множества других рук. Нас много, мы есть. Но в ходе проекта она немного трансформировалась. Мы перешли на «Різні.Рівні», изменили дизайн. Первые фокус-группы вообще говорили, что-то у нас там какие-то червяки нарисованы.

Андрей: «Кактус какой-то непонятный, а не рука».

Виктор: Большинство маркетологов бы здесь испугались и сказали «придумайте что-то безопасное, какой-то кругляшок». А команда Национального демократического института, который был соорганизатором и занимался менеджментом этого проекта, послушала наши рекомендации и выбрала этот символ несмотря на комментарии.

Андрей: Сейчас этот мерч с символикой разлетелся, и люди примеряют на себя футболки, шоперы...

Виктор: И с удовольствием носят. Мне кажется, это самый важный момент. Если ты сделал символ, который люди готовы носить на себе и клеить на входе в кафе — значит, ты сделал что-то правильное и ценное.
О Шевченковской премии
«Мертвая госпремия, которую вручают пенсионерам перед смертью» — слова Жадана. Почему о главной культурной премии страны до недавнего времени знали лишь в узком кругу?

Виктор: Могу догадываться. Мне кажется, что последние 30 лет независимости Украины среди госчиновников просто не было людей с достаточной компетенцией, умениями и знаниями, чтобы разобраться, что же делать с этой премией. Сначала была Ленинская, потом — Сталинская, затем — Шевченковская… Она как бы по накатанной шла, и ничего не менялось.

Пришли Владимир Бородянский и Вероника Селега — люди нового формата, которые понимают в медийности. Фактически они стали инициаторами перезапуска премии. Бородянский вообще называл это не перезапуском, а реформой Шевченковской премии. Он понимал, насколько серьезно надо все менять.
Андрей: А не знали, потому что никто не рассказывал. Раньше как проходило награждение? Какой-то кабинет президента: он между своими делами приглашает лучших деятелей культуры, вешает медали — и все.

Виктор: Не просто вешает, а дарит букеты метровых роз. Как ЦК КПСС, красные такие… Вручить и поцеловать в щеки со всех сторон.

Андрей: Проходило это все за закрытыми дверями и показывалось, наверно, после в новостном блоке: «Президент України вручив національну премію Тараса Шевченка» — после убийств и страшных новостей, в конце позитивные новости — это как раз было место Шевченковской премии.

Виктор: Если это было. Я не знаю, говорили ли вообще.

Андрей: Я слышал когда-то в новостях и видел эту медальку.

Виктор: Может, это была фантазия?

Андрей: Может, это были мои сны. Настолько я хотел увидеть Шевченковскую премию…

Премия, которая является «культурним надбанням незалежної України», была культурным достоянием нескольких людей, которые ее получали. А по факту это все — наша культура, это то, что влияет на нас. Лауреаты премии — это люди, которые формируют наше мировосприятие.

Кто такие украинцы, где мы находимся… Культура отвечает на эти вопросы. Вместо того чтобы в закрытом помещении давать медали за выслугу лет людям, которых, возможно, никто не знает, мы предложили совсем другую идею: это награда не за выслугу лет, а за достижения и вклад в культуру.

Виктор: За последние несколько лет.

Андрей: Пять лет, по-моему, или три. В этому году премию получила «ДахаБраха». Потому что то, что они делают для украинской культуры в Украине и в мире — на самом деле гораздо больше, чем другие, кто подавался на премию раньше. Они находят новый контекст, новые взгляды на то, как мы смотрим на себя и что сообщаем этому миру.
«После убийств и страшных новостей в конце позитивные новости — это как раз было место Шевченковской премии»
Как редизайн повлиял на узнаваемость премии?

Виктор: Я бы не говорил об этом как о редизайне. Это перезапуск. Здесь совсем другие команда и комитет, иные подходы к тому, как проводят, где устраивают эту премию, как о ней говорят, какая у премии айдентика. Это комплекс определенных составляющих, который помог премии перезапуститься.

У нас было два месяца на все. И, безусловно, мы не могли просто прийти и предложить идею самостоятельно. Важно было понять, что такое вообще украинская культура, и поговорить с теми, кто формирует эту культуру. Мы транслировали позицию этих людей в некое событие. Это задача не на один год, а на многие годы.

Осенью, думаю, откроется прием заявок, поэтому опять понадобится об этом трубить, делать премию действительно значимой, а не просто на бумажке самой важной и главной.

Наверное, рано говорить о каких-то сверхрезультатах, но для меня результат был, когда я услышал выступление Влада Троицкого где-то на радио НВ.

Троицкий — человек, который всегда недоволен тем, как государство относится к культуре, и который вопреки всему происходящему в стране (а не как должно быть — при поддержке) создает шедевры. И когда ты слышишь от Влада Троицкого, что он доволен твоей работой — это стоит очень многого.
Тарас Шевченко, автопортрет. Гористые берега и лодка под парусом (1848 или 1849)
Андрей: Немногие видят квинтэссенцию того, что произошло. Раньше премия официально называлась «Державна премія у сфері культури імені Тараса Григоровича Шевченка». Простыми словами — теперь это «Шевченковская премия». Потому что она не про Шевченко, а про «шевченківське», про культурный код, который в свое время заложил поэт. А он, в свою очередь, был ультрамодным мыслителем, культурным панком. Он в Петербурге ходил усатый в кожухе и фотографировал.

Виктор: Говорил на украинском языке, находясь в Петербурге. И местная элита учила украинский, чтобы иметь возможность читать его произведения в оригинале. А ты еще расскажи — кутил чувак…

Андрей: Он нарисовал первый портрет темнокожего в Российской империи. Это был американский актер, приехавший играть в театре. Шевченко написал его портрет, потому что они вместе там кутили. И он многое сделал первым.

Виктор: Шевченко зарядил украинскую культуру. И многое из того, что сейчас у нас есть вокруг — благодаря ему. Нашей задачей было из премии имени этого серьезного дедугана сделать премию имени энергии, которой он все зарядил.

Андрей: Эта энергия культурного поля и легла в основу нового бренда, который мы разработали вместе с ребятами из TS/D agency. Она проходит через все работы.
О боте REVO kAIf
Виктор: Вообще бандитский проект.

Вы научили искусственный интеллект говорить на сленговом украинском. REVO — не инновационный продукт, почему вы зашли с таким сложным проектом?

Виктор: Целевая аудитория — молодежь. Нужно придумывать какие-то новые способы коммуникации с ней. Если люди 30—40+ еще воспринимают рекламу затылком, то молодежь уже вообще с ней не контактирует.

Нужно было найти абсолютно новую историю. И бренд REVO — он про удовольствия, возведенные в экстремальную степень.

Размышляя над идеей, мы перебирали сумасшедшую японскую рекламу и пришли к выводу, что не сделаем круче, чем японцы. Мы подумали: что поможет пойти дальше? Конечно, искусственный интеллект — самая трендовая история сейчас. Что если весь мир использует искусственный интеллект для того, чтобы делать полезные вещи, а мы его научим плохому?
Мне он оргии почему-то советует.

Виктор: Смотри. Любой искусственный интеллект все-таки обучен людьми. Несмотря на то, что базу мы построили на основе словарей, титров к фильмам…

Андрей: Леся Подерв'янського...

Виктор: …И литературными произведениями обучали его, мы спрашивали у молодежи: «У вас есть миллион. Как бы вы оторвались? Какие бы удовольствия хотели попробовать?» Видимо, твой вопрос — это срез ответов украинских тинейджеров, поэтому вот так.

Андрей: Было несколько форматов вопросов, отвечая на которые, ребята обучали искусственный интеллект. Один из вопросов был «Что, если бы не было никаких стопов? Никаких социальных норм? Что, если бы ты мог сделать все что угодно?» В ответах была откровенная дичь. И это тоже результат такого коллективного бессознательного.
Средняя длительность диалога юзера с ботом — 20 минут. Сколько человек уже поиграли?

Виктор: По количеству не скажем. Но то, чем мы гордимся — это глубина взаимодействий. Это та самая коммуникация — новая реклама, которая привлекает и формирует новый пользовательский опыт. Это то, чем мы занимаемся.

Андрей: И это еще не конец кампании.

Виктор: Не конец, конечно, будет очень интересное продолжение. Не можем сейчас говорить, нужно ждать. В сентябре анонсируем.
«Если люди 30 — 40+ еще воспринимают рекламу затылком, то молодежь уже с ней не контактирует»
Давайте тогда резюмируем. Что, по-вашему, хороший рекламный продукт?

Виктор: Крутой продукт меняет поведение потребителя. Неважно, коммерческий продукт или социальный. Даже хулиганский REVO тоже в какой-то степени помогает понять, чего мы вообще хотим. По сути, мы сделали группового психолога для молодежи.

Андрей: Я думаю, что классная рекламная кампания — это всегда про трансформации. Если просто показать рекламу — окей, я ее увидел, в лучшем случае запомнил. Но самый крутой уровень — это когда что-то изменилось во мне, в моем поведении и образе мышления. Это про реальные разломы и такие прорывы в континууме рынка, рекламы или отдельного продукта. Это всегда про людей.

Виктор: Потому хорошая реклама — это не точечные контакты, как телек, принт или видеофрагмент. Это уже не работает. Хорошая реклама — про взаимодействие, погружение и пользовательский опыт.
У вас есть собственный продакшн KA.KA.HA — что в названии заложено?

Виктор: «Качество, качество, харизма».

Сколько сейчас человек в команде?

Виктор: У нас несколько юнитов: [isdgroup] — инновационное креативное агентство, Hashtag — social-media агентство, marketing strategy подразделение и «Какаха интернешнл продакшн инновейшн». Я спустя шесть лет уже нормально воспринимаю, не краснею. Первые годы краснел, когда, например, за границей в отеле нужен был инвойс: «Скажите название вашей компании?»

Андрей: «Кекейя».

Виктор: Нас суммарно около 60 человек на все четыре юнита. В агентстве работает примерно половина. У каждого агентства есть локальные клиенты. Есть комплексные проекты, которые предполагают экспертизу всех четырех направлений. Например, «Різні.Рівні» задействовали абсолютно все подразделения.

У [isdgroup] и Hashtag основные клиенты в Украине. Есть немного клиентов в Германии и Швейцарии. А у «Какахи» клиенты все иностранные, потому что Украина не обладает необходимыми ресурсами, чтобы заказывать инновационные проекты. И мало кто из маркетологов понимает, зачем это делать. Амбиции очень маленькие на рынке, понимаешь? Никто не ставит себе задачу попасть на обложку The New York Times.
«Никто не ставит себе задачу попасть на обложку The New York Times»
В Украине тяжело продвигать технологичные проекты?

Виктор: Супертяжело. Никто не понимает зачем. Такие проекты — рисковые, инновационные, они требуют больше усилий, внимания, ресурсов. Зачем рисковать?

Андрей: Часто это экспериментальные проекты. А эксперименты — это определенная степень риска, с которым почти никто не хочет сталкиваться.

Виктор: Не хотят лишь потому, что не понимают, насколько быстро с каждым годом меняется мир, экосистема, потребитель и точки взаимодействия с ним.

Через три-пять лет маркетинг-landscape может кардинально измениться. Некоторые рекламодатели и бренды уже сейчас экспериментируют, вкладывая часть бюджета в инновации и щупая новые технологии. И это круто — именно в технологиях заложены прорывные возможности.
Реклама уже даже в виртуальной реальности. Недавно представили новое поколение искусственного интеллекта, который в работе схож с REVO-ботом. Я так понимаю, у вас более старая версия?

Виктор: Не старая, а предыдущая модель, но у них архитектура абсолютно идентичная. Просто в новой версии в разы больший масштаб данных, на которых эту модель тренировали.

Могут ли текстовые генераторы в ближайшие десять лет вытеснить контент-мейкеров?

Виктор: Намного раньше. Я даю индустрии лет пять. Уже сейчас можно сгенерировать текст в стиле The New York Times, и 80% аудитории не заметит подмены. Актуализация технологий вскоре приведет к тому, что низкокачественная или простая работа будет автоматизирована. А дальше — уже есть deepfake.

Многие знают, что «Мандалорца» снимали в одной комнате. Просто зеленка-360 и Unity, в котором генерируется абсолютно динамичное пространство, в зависимости от того, куда двигается камера и что она делает.

Следующий этап — когда можно будет за $5 000 купить аватара, например, Роберта Де Ниро, снять дешевого актера и одной кнопкой заменить его лицо на лицо Де Ниро, как скины. Думаю, что лет через пять-десять у большинства рекламистов работы не будет.

И у журналистов тоже. Потому что количество контента и уровень его качества просто обесценят его. Контента будет все больше, а внимания — все меньше. В ближайшие годы это в корне изменит индустрию.
read next Ресурс 1